Ч.Перельман. Логика и риторика © 1991 перевод С.В.Свистунова Ch.Perelman. Logic and Rhetoric, in: Modern Logic — a servey, pp.457-63, D.Reidel 1980, Международная конференция по Современной Логике в Риме. Предварительные замечания В последние пятдесят лет мы наблюдали расширение горизонта логики от синтаксиса к семантике и прагматике. Однако, остается открытым вопрос: Как мы переходим от логики к риторике? Другими словами, есть ли связь между изучением формальных систем и изучением стиля и фигур речи? Как логика меня очень заинтересовал тот факт, что люди расходятся по вопросам ценностей. С точки зрения эмпирического логического позитивизма, такие расхождения возникают из-за того, что ценностные суждения субъективны и поэтому не могут быть доказуемы. Однако, я не мог принять это заключение. Здесь возникает проблема: существует ли логика ценностных суждений? Можно ли их обосновать через рассуждение? В качестве простого примера возьмем случай, когда в начале этой конференции Отец Бохенский ограничил определение логики изучением формальных рассуждений. Исключив все остальные концепции логики, он, тем самым, неявно сделал ценностное суждение. Итак, он что, просто заявил, не приведя никаких обоснований, что логику следует определять именно таким образом, или же он попытался обосновать свое определение как имеющее основание, т.е. как определение более предпочтительное среди прочих альтернативных формулировок? В данном случае, мы имеем пример проблемы выбора, который мы производим не произвольными, субъективными решениями, а ссылкой на обоснованность (reasonableness). Этот способ рассуждения используется не только в праве и в философии, но также и в науках, всегда, когда необходимо выбирать между конкурирующими методологиями и определениями. Поэтому, я приступил к исследованию логики ценностных суждений, двигаясь эмпирически, почти как Фреге сто лет тому назад. Но тогда как Фреге анализировал метод дедукции в математике, я исследовал как люди обосновывают разумный выбор. После нескольких лет работы, я пришел к разочаровывающему заключению, что логика ценностных суждений просто не существует. Я наконец-то осознал нечто, что как логик я абсолютно игнорировал: существуют средства рассуждения иные чем те, что изучаются в формальной логике, средства, которые Аристотель назвал диалектическим рассуждением. Однако, я предпочитаю обозначить его аргументативным рассуждением. (Часто забывают, что Аристотель — отец не только формальной логики, которую он называл аналитическим рассуждением, но также и диалектического рассуждения, которому он посвятил Риторику, Топику и Софистические опровержения). Когда результаты моих исследований начали выделяться в отдельную область со своими правами, настало время подобрать для нее название. Наиболее естественным выбором были «Риторика» и «Диалектика», две главные ветви аристотелевского изучения диалектического рассуждения (они обсуждаются в его «Риторике» и «Топике», соответственно). «Риторика» показалась мне более широким выбором, ибо Гегель и Маркс использовали термин «диалектика» совсем в ином смысле. Более того, понятие «аудитории», которое я считал жизненно важным для понимания аргументативного рассуждения, полностью отсутствовало в «Топике», играя главную роль только в «Риторике». Когда я начал изучать историю этого предмета, я заметил что в средние века и в эпоху Возрождения было непонятным образом забыто важное различие, которое Аристотель проводил между аналитическим и диалектическим рассуждением. Обе формы рассуждения были известны как диалектические, но одни логики подчеркивали формальную логику, другие риторику. Например, профессор Бохенский ссылается на трехтомный трактат Лоренцо Валлы «De inventione dialectica», где «изобретение» служит важной компонентой риторики (остальные компоненты это — характер, дикция, память и действие). Другими центральными логиками в риторической традиции были Sturm и Агрикола. Диалектика продолжала проявлять отсутствие этого единства вплоть до Рамуса, хорошо известного логика 16 столетия, погибшего в Варфоломеевскую ночь. Рамус представлял себе диалектику как изучение всех форм рассуждения, и поэтому включил в свою претенциозную работу как аналитическое так и диалектическое рассуждения, не проводя между ними различия. Он использовал термин «риторика» для трех компонентов коммуникации (дикция, память и действие), цель которой — убеждения, которые нельзя точно назвать рассуждением. Эти темы он оставил своему другу Омеру Талону, который рассматривал риторику в широком смысле, как ars ornandi, т.е. искусство красивой речи. Таким образом, со времен Талона и поныне, риторика рассматривалась не более чем изучение литературной формы и выражения, и как таковая она постепенно перестала существовать как ветвь философии. В противоположность этому современная логика, колоссально разросшаяся на аристотелевских аналитиках, процветала. Но какую дисциплину Аристотель называл диалектическим рассуждением? И что я попытался возродить под названием «Риторика»? Один из вопросов, который меня очень интересовал, был вопрос о том, как соединить убеждающий дискурс с риторикой (используемой в смысле Рамуса и Талона) с одной стороны, и с формальной логикой, с другой. Ясно, что Рамус ошибался, утверждая, что фигуры речи являются только орнаментом и их нельзя охарактеризовать как рассуждение. Они на самом деле есть сжатые аргументы. Это объясняет почему фигуры речи используются как эффективные методы убеждения. Какая здесь связь с формальной логикой? Диалектический аргумент можно расценить как сильный или слабый, релевантный или нерелевантный. Однако, он не обладает свойством непротиворечивости или самоочевидности, которые присущи аналитическому аргументу. В формальной логике все, что порождает противоречие должно быть устранено. Затем необходимо изобретение искусственного языка с формальными правилами для оперирования с символами и построения синтаксически правильных предложений. После этого краткого введения, я бы хотел представить мои новые идеи по «Новой Риторике». Сведение логики к формальной логике, распространившееся под влиянием Фреге, Рассела и тех логиков, которые прошли математическую подготовку, привело к отбрасыванию большой области не-доказательного рассуждения, а также тех рассуждений, которые позволяют нам выбирать среди множества мнений то, что кажется лучшим, наиболее приемлемым, наиболее обоснованным. Это — громадное поле рассуждений, связанных с противоречивостью, критицизмом и обоснованием любого типа, рассуждений, посредством которых мы пытаемся убедить (convince) и убедить (persuade), найти основания за и против некоторого тезиса в процессе размышлений, индивидуальных или коллективных. И поэтому неудивительно, что для того, чтобы исправить губительные результаты вышеназванного сужения предмета, мы должны попытаться дополнить формальную логику — рассматриваемую как теорию демонстративного доказательства — риторикой, понимаемой как теория аргументации. Давайте бегло проследим те особенности, которые отличают теорию аргуметации и формальную логику. В качестве необходимого условия для построения некоторой системы формальной логики предварительно требуется устранить всякие трудности, которые можно разрешить с помощью интерпретации или решения. В этом заключается причина того, почему «язык» формальной логики должен исключать всякую неопределенность с самого начала. Говоря, что «х = х» или, что «p –> p», мы не формулируем закон природы, а просто утверждаем, что в каждом из этих высказываний вместо «x» и «p» каждый раз должны подставляться одни и те же значения, дабы избежать двух интерпретаций. Когда дело доходит до естественного языка, это условие не выполняется с необходимостью. Предполагается, что одно и то же слово имеет одно и то же значение, однако допустимо доказательство обратного. Поэтому, представляется естественным отказаться от предположения относительно однозначности, ибо последнее можно сохранить только ценой получения непоследовательности, тривиальности или неприемлемости. Мы, естественно, боимся принимать утверждение разумного человека, если оно с первого взгляда выглядит как противоречие. Когда Гераклит говорит, что «мы входим и не входим дважды в одну и ту же реку», мы стараемся избежать видимое противоречие, интерпретируя «ту же реку» двумя способами. Когда мы слышим такое высказывание как «война есть война», мы понимаем, что сталкиваемся с «псевдотавтологией» нацеленной на оправдание вида поведения, которое оказалось бы потрясающим в мирное время. Мы не смогли бы этого проделать, если бы рассматривали данное высказывание как простое применение принципа тождества. Когда, в своей работае «Pensees», Паскаль говорит «Когда слово Божье, являясь истинным, буквально ложно — оно истинно духовно», он таким образом побуждает нас искать новую интерпретацию библейского текста для того, чтобы сохранить его истинность. В естественном языке в отличие от искусственного однозначность знаков не является необходимым условием при любых обстоятельствах. В результате, переинтерпретация знаков всегда возможна, и это предохраняет нас от того, чтобы решить раз и навсегда вопрос о том, верен некоторый тезис или ложен по формальным критериям. Право и теология предполагают множество случаев, в которых, по той или иной причине, дословная интерпретация правового или священного текста неприемлема. Система формальной логики содержит правила дедукции, которые позволяют переводить некоторое свойство (истинность, вероятность, модальность) из посылок в заключение. Однако, где гарантия, что посылки обладают данным свойством? Представители классической логики верили в самоочевидность как в гарант истинности аксиом, которые рассматривались в качестве принципов науки. Однако, уже Аристотель указывал (Топики, 101), что когда собеседник отказывается считать эти принципы истинными, обращение к доказательству (argument) обязательно для того, чтобы его убедить. Это позволяет мне подчеркивать различие между аргументацией и строгим рассуждением. Тогда как формальная, логическая или математическая система может развиваться независимо от всякой ссылки на чье-либо согласие, доказательство (argument) может протекать только с учетом приверженности данному тезису. Явная ссылка на приверженность — это единственный способ объяснить почему petitio principii есть не логическая ошибка, а ошибка именно аргументации. Тогда как принцип тождества, выраженный в предложении «если p, то p» является неоспоримым законом в любой логике, предполагаемая приверженность к тезису неоспоримо составляет petitio principii, когда цель доказательства — добиться такой приверженности. В этом отношении я должен добавить, что приверженность к некоторому тезису может изменяться от одного индивида к другому, и степень этой приверженности может отличаться от случая к случаю. Любая полезная логика строится на том предположении, что истинность тезиса данной системы объективна и не может быть опровергнута через принцип противоречия каким-либо другим тезисом. В аргументрации нет гарантий, что тезис, с которым некто согласен, не окажется несовместимым с другим тезисом, к которому некто также привержен. Под несовместимостью я имею ввиду не наличие формального противоречия, а тот факт, что два тезиса не могут быть одновременнро применимы к данной ситуации. Поэтому два моральных правила «лгать нельзя» и «каждый должен почитать своих родителей» становятся несовместимыми, если один из родителей заставляет ребенка лгать. Существует множество антиномий в праве и морали. Когда несовместимость неизбежна, мы вынуждены сделать выбор, ограничивающий область применения по крайней мере одного из тезисов. Мы ограничиваем ту область валидности тезиса, которая имеет для нас меньшее значение. Пока цель аргументации состоит в усилении приверженности некоторой аудитории к некоторому тезису, будь то размышляющий индивид, собеседник дискуссии, собрание слушающее речь, либо универсальная аудитория — идеальная аудитория, состоящая из всех людей, компетентных для обсуждения определенного вопроса — эта аргументация должна полагаться на открытую или предполагаемую приверженность к другим тезисам, которые послужат отправными пунктами. Последние должны быть выражены в языке, натуральном или техническом. Согласие по этим тезисам влечет согласие по значению используемых терминов. Это составляет предварительное условие. Если согласие по терминам некоторого тезиса сопровождается несогласием относительно их интерпретации, то целью аргументации становится предотвращение одной из них. Поэтому различие между тем что дано и тем, что должно быть предметом аргументации не является заранее заданным для дискуссии. Оно выясняется в результате отношения участников, и зачастую проясняется только в процессе спора. Тезисы, принятые в начале аргументации, являются более или менее независимыми по сравнению с теми, которые говорящий, представляя доказательство, должен выбирать, подыскивая наиболее релевантные для своей цели. Выбор типа тезиса будет определяться содержанием и аудиторией. Иногда они могут быть ограничены банальностями, фактами или общепринятыми ценностями, иногда они будут отражать всю область, научную, правовую или теологическую. Они могут даже включать священные тексты работ авторитетных писателей. Может случиться так, что в дискуссии или в политическом споре говорящие полагаются на разные тезисы, пытаясь внедрить их в сознание аудитории. Часто их аргументация приводит к несовместимым заключениям. В таких случаях в дискуссию включается либо значение аргументов, ведущих от принятых к оспариваемым тезисам, либо требуется большая точность, либо, в конечном счете, конфронтация тезисов, которые служили посылками для говорящих. Очень часто поставленный вопрос — сам объект несогласия, обнаруживается только после того, как противоположные тезисы были полностью развиты. Когда мы сравниваем формальную логику с риторикой, доказательные методы со средствами аргументации, мы осознаем, что доказательство развертывается в рамках закрытой недвусмысленной системы, а проблемы интерпретации и выбора были устранены заранее. Аргументация, с другой стороны, затрагивает часть предположительно принятых тезисов, являющихся случайными и двусмысленными, содержащими элементы, которые могут ставиться под вопрос, если возникнет такая необходимость. Именно в этом причина того, почему аргументация никогда не является безличной, механической и неотразимой, правильной или неправильной, а скорее более сильной или более слабой, ибо ее ценность состоит в результате конфронтации разных и даже противоположных точек зрения. Тогда как доказательство разворачивается внутри системы, как монолог, типичная аргументация образует нечто иное, конфронтацию противоположных тезисов и дискурс, которые слушатель, являющийся часто судьей, должен сравнить до принятия решения. Это объясняет почему в судебном процесе сбалансированное суждение предполагает, что обе стороны были выслушаны. Такое суждение имеет отношение либо к процедуре, либо к содержанию спора. Данная проблема приводит к индивидуальному или коллективному действию, или же просто к приверженности общему тезису, политическому, моральному, философскому или религиозному. Образование ставит своей целью создать определенное состояние ума, внушить некоторые общие тезисы, переданные от взрослых детям, от учителей ученикам, от посвященных непосвященным. Причем его цель — достичь приверженности к аргументации с конкретными ситуациями в итоге. Это различие между общими тезисами и их применением к конкретным ситуациям в древней риторике обозначалось как хорошо известное различие между «quaestio» и «causa». В трактате по аргументации, который мы опубликовали более двадцати лет назад под названием «The New Rhetoric»1, мы провели детальный анализ разных типов аргументов и специфических проблем, возникающих при обращении к аргументации. Здесь я не могу останавливаться на этих пунктах подробно. Достаточно будет напомнить, что мы различали аргументы по ассоциации (квази-логические аргументы, аргументы основанные на структуре реальности и отношениях устанавливающих структуру реальности) и разделение понятий. Однако, по времени, возможно, стоит закончить это выступление несколькими замечаниями относительно пробемы интересующей всех логиков, а именно: «Могут ли различные типы аргументов быть сведены к чисто формальным структурам?» Невозможно дать абсолютно общий ответ на этот вопрос. Однако, мы могли бы попытаться перечислить условия, необходимые для редукции аргументации к возможным формальным операциям. Первым условием было бы то, что тезисы, принимаемые в начале аргументации следует сделать однозначными, так, чтобы гарантировать, что разная интерпретация некоторой фразы и любая возможность дальнейших интерпретаций полностью исключалась бы. Должно быть необходимо, что все проясненные тезисы должны обладать свойствами (истинность, вероятность и модальность), которые бы гарантировали их независимость от приверженности со стороны любой аудитории. Далее, все тезисы, принятые вначале, следует перечислить без исключения, так чтобы избежать какого-нибудь сюрприза, и представленное таким образом целое должно быть связанным. Также необходимо, чтобы различные аргументы, не являющиеся формально валидными, приводили бы к заключениям, относительно вероятности которых не будет несогласия, и эта вероятность должна быть установлена независимо от мнений сторон. Такие условия могли бы выполняться в таких дисциплинах, для которых обращение к аргументации можно было бы заменить на обращение к логике индукции и к теории вероятности. Однако, хотя эта редукция и могла бы в конечном счете иметь успех в тех областях, где используются аргументы по ассоциации, будть они квази-логической природы или относящиеся к структуре реальности, нет сомнений, что разделение понятий должно поддаваться формализации, когда бы эти понятия, о которых идет речь в аргументации, не потребовали изменения в структуре. Мы в настоящее время являемся тем типичным случаем, когда из одного понятия мы приходим к созданию философской пары. Избитый пример, это пример с противопоставлением между видимостью и реальностью. Цель, которой служит это противопоставление — устранить несовместимость, специфицируя критерий, который дает возможность подчинить один аспект опыта другому, в случае когда они кажутся несовместимыми. Например, если счастье представляется в противоположность добродетели, мы можем дисквалифицировать этот род счастья, называя его кажущимся. Именно в этом и состоит причина, почему я считаю, что методология свойственная разработке философского мышления дается риторикой, а не формальной логикой.2 Брюссельский Университет П р и м е ч а н и я Ch.Perelman and L.Olbrechts-Tyteca. The New Rhetoric: A treatise on Argumentation, University of Notre Dame Press, 1969 (французское издание — 1958 г.) Ch.Perelman «Philosophy, Rhetoric, Commonplaces», in: The New Rhetoric and the Humanities, D.Reidel, Dordrecht, Holland, 1979, pp.52-61 *